navis vetus
Unus non sufficit orbis (Одного мира мало)
8. 4 января 2009г.
Катрин Путман скоро умрет. Легла в больницу с формой бронхита, у нее обнаружили три очага рака. Мне очень больно. Х., с которым мы говорили вчера, мужественно борется с раком легких.
Я показал дом на улице Бабилон, как я тебе говорил. Отопление сломалось. Адский холод. Сад голый. Небо задевает за самые крыши. Безотрадно.
Мы с Пьером послушали молодого немецкого пианиста Мартина Хельмхена, он играл Сонату в ля и «Музыкальный момент» Шуберта. Раду Лупу не забудешь, но и это было великолепно.
9. 6 января 2009 г.
Я только что получил плохие новости о Билле. Кровоизлияние в мозг. Он в реанимации в больнице в Марракеше. Состояние критическое. А ты помнишь те марокканские дни, когда нам жизнь была дана в руки, как подарок? Я бы так хотел, чтобы ты это помнил, чтобы ты не думал, что несчастье необходимо. Увы, я тебя хорошо знал, и видел, как тебе нравилось играть с наихудшим, с черной депрессией. Я понимал, что это было - твои всплески ненастоящего воодушевления, бессмысленные проекты, твои прыжки в неведомое, которые только еще вернее потом превращали тебя в какую-то куклу на шарнирах. А я был там же и сопровождал тебя, я пытался тебе помочь. Знаешь, я принимаю и свою долю ответственности. Не думай, что я не желаю признать свои ошибки. Я защищал тебя - может быть, слишком. Не осознавая того, я превратил тебя в ребенка, и вот, так же, как ты зависел от наркотиков, ты стал зависеть и от меня. Мне надо было отнять тебя от груди. Я этого не сделал. Это был наш способ прожить нашу общую историю. Нашу историю любви. Роли распределились с самого начала, и мы их держались до самого конца. Я себя часто за это упрекал. Только было поздно. Скажем, что меня это устраивало, так же как тебя это устраивало. Не было ни жертвы, ни виновного, или, может, лучше сказать, что жертв было две и виновных двое? Я только что признался тебе в том, что всегда скрывал от самого себя.
Понял ли я это уже в тот самый первый вечер, когда мы познакомились, на ужине, который устроила Луиз-Мари Буске в «Золотом колоколе»? Может быть. Я вспоминаю, как я был смущен, и ты тоже. Как не смог поцеловать тебя, когда проводил домой, поздно ночью. Как после этого все быстро понеслось! Ты помнишь это? Когда я мысленно возвращаюсь в те первые месяцы 1958 года, я себя спрашиваю, где я нашел силы, чтобы поставить точку после восьми лет, прожитых с Бернаром? Ведь я по-настоящему почитал идею верности. Я говорю о верности сердца. Да, все понеслось быстро.
Как театр, когда нет репетиций, мой дом наполовину пуст. Приходили перевозчики, и увезли почти все. Уверяю тебя, я не вроде Фирса из «Вишневого сада», я не считаю себя брошенным.
10.
7 января 2009 г
Перечитал свое вчерашнее письмо. «Определить нашу судьбу». Какое странное выражение, как будто люди кладут себе некий предел. ((От меня: две предыдущие фразы – не более чем попытка подобрать аналогию, потому что Берже говорит о дословном значении устойчивого словосочетания. По-французски сказано вот что: «Запечатать нашу судьбу - sceller notre destin» (употребляется в смысле «определить будущее») Какое странное выражение, как будто люди дают поставить на себе печать.»)) Истинное положение дел гораздо проще: мы любили друг друга, мы хотели попробовать соединить наши два существования, и - ах, какой сюрприз – это продолжалось пятьдесят лет. Бывало, что мы падали, бывало, что мы, так сказать, путались ногами в ковре, случалось, ломали кто руку, кто ногу, но спустя пятьдесят лет мы были все там же, и не покинули друг друга. Может, это и есть сумасшедшая любовь. Любовь двух сумасшедших. Я ведь пытался без лишнего шума удалиться, и у меня получалось любить других, но все дороги меня снова приводили к тебе. С тобой было то же самое. И мы так и не перестали ревновать друг друга. Вот что самое непонятное. Хотя кому должно быть понятно, и что тут понимать? Я всегда утверждал, что если я тебя и не оставил – то это из-за нашего дома моды, но это была неправда. Я тебя не оставил, просто потому что не мог. Когда был Мэдисон, я бы мог это сделать, я это почти сделал. Но в конце концов изнемог он, и ушел он. Ты победил, очередной раз. Помнишь Рождество в 1987 году, когда я рассказал тебе о своем поражении? Ты, великодушный, сказал: «Мне тебя жаль, я же тебя знаю – могу представить, до какой степени ты должен был в это вложиться». Я был тронут, но , признаюсь, я спросил себя, не было ли это таким способом – твоим способом – заставить меня коснуться самого дна. Но неважно. Это было страшное время, ты тогда прятал за занавесями бутылки виски.
Ив, ты же не сердишься, что я тебя заставляю вспоминать все эти давние дела?
11.
8 января 2009г.
Я сейчас лягу спать, уже поздно. К несчастью, мне надо тебе сообщить плохую новость – Билл умер. Вот и ушли старые друзья по старому Марокко – Адольфо, Фернандо, Джо, ты – а теперь Билл. Кто следующий?
12
10 января 2009 г.
Пишу тебе из самолета, который меня несет в Марракеш. В понедельник хоронят Билла. Американский пастор в отставке, который там живет, отслужит службу. Билл назначил нас с Кристофером своими душеприказчиками. Мы сейчас над Гибралтаром. Мы все время говорили, что когда-нибудь побываем на этом мысу, но для тебя сдвинуться с места – это было вроде геркулесова подвига. Геркулеса, который, однако, явился в Танжер. А там мы так и не побывали. Не подумай, что это упрек, самые прекрасные путешествия проходят в неподвижности, а кроме того, ты достаточно путешествовал в своем творчестве. Это было прекрасно видно по выставке, которую я назвал «Невероятные путешествия». Среди прочего, он проявился и тут, твой гений – найти вдохновение в странах, где ты никогда не бывал. В прошлом году, оказавшись в Раджастане, я был потрясен тем, как верно были сделаны вещи из твоей индийской коллекции. Ты все придумал сам, и все оказалось точно. Помнишь, Оскар Уайлд сказал: «До Тернера в Лондоне не было туманов». Это и есть дело художника – дать нам увидеть мир. И ты был художник.
Я тебе посылаю четверостишие по мотивам моего любимого Маро:
Весна, мой летний расцвет – /Вон, бегут – далеко в окне. /Кто здесь был – тех больше нет. /Лед во мне, холод во мне.
((Коммент от меня:
на самом деле, вот эти четыре строчки:
Mon beau printemps et mon été/ Ont fait le saut par la fenêtre./ Plus ne suis ce que j’ai été,/ Le froid de l`hiver me pénètre
у Клемана Маро текст такой:
De soi-même
Plus ne suis ce que j'ai été,
Et ne le saurais jamais être ;
Mon beau printemps et mon été
Ont fait le saut par la fenêtre.
Amour, tu as été mon maître :
Je t'ai servi sur tous les dieux.
Ô si je pouvais deux fois naître,
Comme je te servirais mieux !
В четверостишии «по мотивам» - видим, в частности, что прекрасно лето, не весна. Это стихотворение, кстати, то, что Пушкин в юности переводил:
СТАРИК (ИЗ МАРОТА)
Уж я не тот Философ страстный,
Что прежде так любить умел,
Моя весна и лето красно
Ушли — за тридевять земель!
Амур, свет возраста златого!
Богов тебя всех боле чтил;
Ах! естьли б я родился снова,
Уж так ли бы тебе служил.))

Может быть, это оттого, что скоро мне хоронить Билла – что я думаю о своей зиме. Думаю я о ней или нет, но она же тут, стучит в дверь. Я притворяюсь глухим, не открываю. Тем не менее, придет день, и дверь она выбьет. И подумать только, что это мне не мешает заниматься, в общем-то, всеми делами! Если и это не значит обыграть судьбу, заморочить ей голову – то я уж и не знаю, что тогда.
13.
11 января 2009 г.
Мне всю ночь было плохо. Иду на похороны Билла, так что не могу больше писать.
14.
13 января 2009 г.
Вчера, в Марракеше, когда я уходил с кладбища, чтобы уже ехать на самолет, мне сообщили о смерти Катрин Путман. Три недели назад мы вместе обедали у Шарлотт. Она была красива. Ее унес быстро развившийся рак. Билл, Катрин – это много для одной и той же недели. Американский пастор в католической церкви. Я присутствовал, когда Билла клали в гроб. Кристофер мне сказал, что лица умерших кажутся ему неузнаваемыми. Лицо Билла на подушке в гробу было огромным. Ничего не осталось от его легкости. С тобой получилось то же самое. Пьер сделал фото. По-своему красивое, но ты там другой. Может быть, дело в том, что те люди, которые работают с умершими, не знали их при жизни. Какая-то мелочь меняет лицо. Я часто смотрю на это фото. На самом деле, когда глаза закрыты, немалая часть твоего очарования улетучивается. Конечно, ты чересчур располнел, но от тебя исходила удивительная легкость. И потом – но это не только с тобой так – без очков ты совсем другой человек. Надевают ли на мертвых очки?
Эта распродажа поглощает все мое время. Я без конца отвечаю на одни и те же вопросы: «Как вы создали эту коллекцию? Какую работу вы приобрели первой? Почему вы решили все продать? Какое полотно ты особенно любил? А какое я? Я повторяю одни и те же слова. Знали бы все эти люди, журналисты и прочие, что ведь не искусство, а сексуальность двигала нами на самом деле! Это она, это ее раскрытие, в которое погрузил тебя я, к которому толкнул тебя я, стало причиной существования всего – нашей любви, нашего дома моды, нашей коллекции, нашей жизни! Мы не читали вдвоем Бернардена де Сен-Пьера, скорее – Маркиза де Сада. Это сексуальность толкнула нас узнать друг друга, это в сексуальности мы находили примирение, когда в нем нуждались, и это воспоминания о ней, к которым мы так часто возвращались - и соединяли нас до самого конца.
15.
16 января 2009 г.
В ближайшее воскресенье, то есть послезавтра, с улицы Бабилон вывезут все. От меня уже вывезли. Не слишком-то приятно – оказаться в пустом доме. Ты будто голый. Но знаешь, у людей всегда слишком много вещей. Слишком много картин, слишком много предметов. Неужели нам было нужно столько всего? Не мания ли это была настоящая, или какая-то другая болезнь – скопить все эти предметы искусства? Их более семисот, ты понимаешь это? Да, тебе нравилось, что ты устроил такую пещеру Али-Бабы, ты ее знал до последней мелочи. Как-то раз, у меня дома, ты спросил – удивленно или разыграв удивление: «Как ты можешь держать у себя столько всего?» Я подумал, что ты просто нахал, но ничего тебе не ответил. В любом случае, не мне было тебя упрекать. Не я ли тебя сам вдохновлял и помогал тебе собирать все эти вещи? Я очень активно участвовал в том, чтоб кормить твой невроз – потому что это во многом именно невроз и есть. Одни люди страдают паранойей, другие клаустрофобией – а мы были коллекционеры. Я иногда думаю, может быть, эта распродажа меня вылечит. Мы коллекционеры, но не вроде Кузена Понса, а скорее как Гонкуры, как де Ноайли, хотя у этих последних было достаточно весьма неоднозначных сюрреалистских полотен. Ты это понимаешь – ты, человек, который так высоко поднял планку в своем ремесле. Твоими ориентирами были Диор, Шанель, Баленсиага, но ты установил новые рекорды. Следующим кутюрье понадобится тот еще разбег! Я им желаю набраться мужества. Мы и к коллекции хотели подходить с такими же высокими требованиями.
Улица Бабилон опустеет. Станет такой, как когда мы впервые вошли. Вспомни: был июль, солнце пронизывало листья деревьев, дом был прекрасен, а у нас не было денег. Мы любили друг друга, нас ждала наша судьба. И это были самые лучшие подъемные.
16.
17 января 2009 г.
Вчера я тебе написал, что ты очень высоко поднял планку в своем ремесле. По правде говоря, я всегда думал, что это ремесло не твоего уровня, что ты заслуживаешь большего, что ты страдаешь от его эфемерности. Ты всегда знал, что мода – не искусство, пусть для того, чтобы ее создавать, нужен художник. В общем-то, именно поэтому ты относился к себе так строго. Ты должен был быть полноценным художником, но был ли у тебя талант? Я спрашиваю об этом сам себя, спрашиваю тебя, я знаю, что этот вопрос отравлял твои дни и ночи. Но вспомни, Ив, твой абсолютно точный глаз, который ни разу не ошибся, который ничто не могло сбить с толку. Рядом с тобой я научился понимать неумолимый закон целостности. Я этого не забыл. Это мой способ быть тебе верным, быть верным себе самому. Я горжусь тем, что никогда не отступал. Ни в чем. И ты тоже, ты никогда не этого не делал. Ты же помнишь, как в самые первые годы в доме моды эта твоя требовательность, временами просто безжалостная, кому-то казалась неприемлемой. Потом все поняли, что ты был прав.

@темы: ysl - pb